Одним из противоречивых положений Конституции Республики Армения является норма о так называемом стабильном парламентском большинстве. На первый взгляд, она может показаться уместной: государству нужна управляемость, парламенту — способность формировать правительство, исполнительной власти — возможность действовать. Однако именно в этой кажущейся рациональности скрыта фундаментальная проблема: под видом заботы о стабильности в политическую систему встроен механизм, который препятствует становлению парламентаризма.
Много лет назад, когда эта идея созревала в кабинетах власти, у меня состоялся разговор с одним из авторов проекта Основного закона. Уже тогда я высказал сомнение в целесообразности подобного механизма, указав, что он будет препятствовать развитию политической культуры в нашей стране, в особенности — развитию парламентаризма. В ответ прозвучал аргумент, что такая конструкция востребована в контексте карабахской проблемы. Я попросил объяснить эту взаимосвязь, однако вместо содержательного обоснования мой собеседник прибег к известному приeму «ссылки на авторитет», по сути сказав: «так сказал шеф». Как впоследствии этот механизм способствовал «решению» арцахской проблемы, мы все стали свидетелями…
Суть парламентской республики состоит не в механическом производстве большинства, тем более не в воспроизводстве власти, а в необходимости разных политических сил договариваться друг с другом. Коалиции, переговоры, компромиссы, принятие совместной ответственности — вот подлинный смысл парламентской демократии. Именно через них партии взрослеют, учатся воспринимать друг друга не как врагов, а как участников общего государственного процесса, а власть перестаeт быть трофеем победителя.
Наша власть предпочла иной путь и в Конституции 2015 года закрепила норму «стабильного парламентского большинства». На практике это означает следующее: если ведущая политическая сила по итогам голосования получает относительное большинство, то «бонусный» механизм почти автоматически должен восполнить этот недостаток настолько, чтобы она приобрела абсолютное большинство. Таким образом, выборы служат не столько выражением общественных настроений, сколько механизмом обязательного производства победителя — в нашем случае, воспроизводства власти.
В этом и заключается главная опасность. В стране, где высшей нормой политической культуры считается сверхконцентрация власти, где победа на выборах воспринимается как право на полный контроль, а лидер большинства отождествляется с государством, конституционная норма о гарантированном большинстве лишь легализует эти пороки. В рамках такой нормы сверхконцентрация или злоупотребление властью перестают восприниматься как источники политических и правовых рисков.
Тем более неуместно было оправдывать подобную модель соображениями национальной безопасности. Государство, находящееся в сложной региональной среде, безусловно, нуждается в способности быстро принимать решения. Однако устойчивость государства не тождественна сверхконцентрации власти. В вопросах войны, мира, безопасности и внешнеполитического выбора особенно важно широкое общественное согласие. Когда судьбоносные решения принимаются одной силой, да еще и большинством, сформированным благодаря «бонусам», они превращаются в узкопартийный акт.
Проблема нормы «стабильного большинства» является не только правовой. Она также культурная, а в более широком смысле — поведенческая. Если Основной закон фактически внушает политическим силам, что переговоры и компромиссы бессмысленны, поскольку система произведет большинство, то формируется соответствующая психология. Зачем строить политические мосты, если относительное преимущество можно легко превратить в абсолютное и полноценное господство?
Эта логика выходит за стены парламента и укореняется в культуре управления, в отношениях между государством и гражданином, руководителем и подчиненным, большинством и меньшинством. Общество приучается не к сопоставлению и согласованию интересов, а к подчинению сильнейшему; не к переговорам, а к диктату большинства; не к уважению различий, а к отрицанию несогласия и подавлению инакомыслия.
При таком законодательном регулировании парламентаризм оказывается обреченным на политический рахитизм. Сохраняя внешнюю форму парламентской республики, наша политическая система способствует созданию и укоренению благоприятных условий для захвата власти. Оппозиция получает место в зале, но лишается реального влияния на политику. Выборы превращаются не в конкуренцию за участие в управлении страной, а в борьбу за полный контроль над системой. Поражение ведет к политическому изгнанию, победа — к праву действовать бесконтрольно.
Армянская модель «обязательного большинства» не уникальна, однако она принадлежит к крайне редкому кругу систем, где пропорциональное представительство сознательно деформируется ради обязательного производства управляемого большинства. Наиболее близкий пример — Сан-Марино; частично схожий подход существует также в Греции. Однако в нашем случае эта идея получила наиболее грубое выражение, поскольку была закреплена не просто как элемент избирательной техники, а как конституционная норма.
Между тем для Армении предпочтительна иная модель — основанная не на гарантированном большинстве, а на необходимости политических сил договариваться о границах сотрудничества. Конституция не должна поощрять подмену политического процесса воспроизводством власти. В результате такой подмены деградируют институты: парламентаризм превращается в декорацию, компромисс — в проявление слабости, оппозиция — в препятствие, а власть — в добычу. Речь идет не об эффективности управления; заложенная в Конституции норма обязательного большинства препятствует политическому взрослению государства и общества.
Армен Мартиросян
Депутат Верховного Совета РА (1990–1995 гг.)
Депутат Национального Собрания РА (1995–1999 гг.)
Чрезвычайный и Полномочный Посол РА
